Vera Shengelia on ‘sovok’ and fascism

Poetic prose about the vestiges of Soviet culture today (from a Facebook post):

“Сколько раз я была на всех этих дискуссиях, круглых столах про советского человека. его культурный код, ценности, вот это все. сегодня за пять минут все поняла. приехала в интернат для взрослых. психоневрологический как они это называют. поднялась на второй этаж. а там этот запах. на ужин рыба с картошкой. и вот если у вас начинается паническая атака от этого запаха — вот ваш культурный советский код. разодрала воротник, уйти я не могла, поднялась еще этажом выше. там пластиковая дверь на засове. в ней продолговатое окошко. и оттуда как животные из загона на меня смотрят живые люди. с десяток мужиков в одинаковой одежде. я даже кивнуть не смогла. господи, это же я двумя часами раньше рассказывала студентам про концепт достоинства, про права человека, про столпы социальной журналистики, про разговор на равных, про то, что любой человек это всегда человек. и сама от страха, от этой рыбы стала искать глазами кого-нибудь в халате, какого-нибудь надсмотрщика, кого-нибудь, кто бы меня защитил. навещала мальчика. хорошего, домашнего мальчика — учился на политологии в мгу, чинит компьютеры, переписываемся иногда по английски.
его только перевели. совсем не узнала. черный. медленный. голос дрожит, как в этих страшных фильмах про гестапо. не смог сам открыть печенье даже.
и оттуда из раковины, из под этой ваты говорит мне — Вера, лучше бы меня в тюрьму посадили. я бы уже вышел. говорит — я думаю, что чем-то я прогневал бога. чем же он прогневал? тем, что у него умерла мама? а остальные родственника вот так его быстро упихали. курить водят два раза в день. строем. телефон отобрали. ужин в шесть. в шесть часов у взрослого мужика ужин. и потом все. это такое наказание? это такая тюрьма? это что? на выходе встретила замдиректора, мы знакомы. говорю — отдайте телефон парню. он же только приехал, не знает никого, ему страшно. всегда же можно попросить позвонить у старшей медсестры, говорит. от свободы, Вера, говорит, такие страшные вещи бывают. дедовщина, например. привезла печенья. купила кофе в автомате. сходили покурить. мне, говорит, так неудобно тебе это говорить, но я здесь совсем не могу в туалет ходить: здесь открытые кабинки, я стесняюсь. я не боюсь людей с ментальными нарушениями, с инвалидностью. я боюсь фашизма, боюсь, когда людей держат как коров. боюсь вашей жареной рыбы, гребаные вы суки. ни конца этому говну, ни края.”

-March 16, 2017

Van Gogh’s Correspondence with His Brother Theo

From Dear Theo: The Autobiography of Vincent Van Gogh (1995)

Dear Theo

“Circumstances often prevent men from doing things, prisoners in I do not know what horrible, horrible, most horrible cage. There is also—I know it—the deliverance, the tardy deliverance. A justly or unjustly ruined reputation, poverty, unavoidable circumstances, adversity—that is what makes men prisoners.

One cannot always tell what it is that keeps us shut in, confines us, seems to bury us; nevertheless, one feels certain barriers, certain gates, certain walls. Is all this imagination, fantasy? I don’t think so. And one asks, “My God! is it for long, is it forever, is it for all eternity?”

Do you know what frees one from this captivity? It is every deep, serious affection. Being friends, being brothers, love, that is what opens the prison by some supreme power, by some magic force. Without this, one remains in prison. Where sympathy is renewed, life is restored.”